Сайт тысячи и одной ночи
Сайт
ТЫСЯЧИ И ОДНОЙ НОЧИ

перевод с арабского М. А. Салье





 
   
1001 ночь. Книга тысячи и одной ночи. Арабские сказки
 
 


1001 ночь. Арабские сказки

Книга тысячи и одной ночи


Оглавление

Сказка о Нур-ад-дине и Мариам-кушачнице

Сказка о Нур-ад-дине и Мариам-кушачнице

примечания в квадратных скобках [   ]


  • Сказка о Нур-ад-дине и Мариам-кушачнице, ночи 863-867
  • Сказка о Нур-ад-дине и Мариам-кушачнице, ночи 868-873
  • Сказка о Нур-ад-дине и Мариам-кушачнице, ночи 874-879
  • Сказка о Нур-ад-дине и Мариам-кушачнице, ночи 880-884
  • Сказка о Нур-ад-дине и Мариам-кушачнице, ночи 885-890
  • Сказка о Нур-ад-дине и Мариам-кушачнице, ночи 891-894
  •  

     

    Тысяча и одна ночь. Сказки  
       Восемьсот восемьдесят пятая ночь
    
       Когда же настала восемьсот восемьдесят пятая ночь, она сказала: "Дош-
    ло до меня, о счастливый царь, что царь Афранджи, когда пропала его дочь
    Мариам, воскликнул: "Если мой корабль пропал, то моя дочь  Мариам  -  на
    нем, без сомнения и наверное!" И потом царь в тот же час и минуту позвал
    начальника гавани и сказал ему:
       "Клянусь Мессией и истинной верой, если ты сейчас же не настигнешь  с
    войсками мой корабль и не приведешь его и тех, кто на нем есть,  я  убью
    тебя самым ужасным убийством и изувечу тебя!" И  царь  закричал  на  на-
    чальника гавани, и тот вышел от него, дрожа, и  призвал  ту  старуху  из
    церкви и спросил ее: "Что ты слышала от пленника, который был у тебя,  о
    его стране и из какой он страны?" - "Он говорил: "Я из  города  Исканда-
    рии", - ответила старуха. И когда начальник услышал ее слова, он  в  тот
    же час и минуту вернулся в гавань и закричал  матросам:  "Собирайтесь  и
    распускайте паруса!"
       И они сделали так, как приказал им начальник, и поехали, и ехали неп-
    рестанно ночью и днем, пока не приблизились к городу Искандарии в ту ми-
    нуту, когда Нурад-дин сошел с корабля и оставил там Ситт-Мариам. А среди
    франков был  тот  везирь,  кривой  и  хромой,  который  купил  Мариам  у
    Нур-ад-дина. И когда франки увидели привязанный корабль, они узнали  его
    и, привязав свой корабль вдали от него, подъехали к  нему  на  маленькой
    лодке из своих лодок, которая плавала по воде глубиной в два локтя. И  в
    этой лодке была сотня бойцов, и в числе их хромой и кривой везирь (а это
    был непокорный притеснитель и непослушный  сатана,  хитрый  вор,  против
    хитрости которого никто не мог устоять), и он был похож на Абу-Мухаммеда
    аль-Батталя. И франки гребли и плыли до тех пор, пока не подъехали к ко-
    раблю Мариам, и они бросились на корабль и напали на него единым нападе-
    нием, но не нашли на нем никого, кроме Ситт-Мариам, и тогда они захвати-
    ли девушку и корабль, на котором она находилась, после того как вышли на
    берег и провели там долгое время. А потом они в тот же час и минуту вер-
    нулись на свои корабли, захватив то, что они хотели, без боя и не  обна-
    жая оружия, и повернули назад, направляясь в страны румов. И они  поеха-
    ли, и ветер был хорош, и они спокойно ехали до тех пор, пока не достигли
    города Афранджи.
       И они привели Ситт-Мариам к ее отцу, который сидел на престоле  своей
    власти, и когда ее отец увидел ее, он воскликнул: "Горе тебе, о обманщи-
    ца! Как ты оставила веру отцов и дедов и  крепость  Мессии,  на  которую
    следует опираться, и последовала вере бродяг (он разумел  веру  ислама),
    что поднялись с мечом наперекор кресту и идолам?" - "Нет за мной вины, -
    ответила Мариам. - Я вышла ночью в церковь, чтобы посетить госпожу Мари-
    ам и сподобиться от нее благодати, и  когда  я  чем-то  отвлеклась,  му-
    сульманские воры вдруг напали на меня и заткнули мне рот и  крепко  меня
    связали, и они положили меня на корабль и поехали со мной в свою  сторо-
    ну. И я обманула их и говорила с ними об их вере, пока они не  развязали
    моих уз, и мне не верилось, что твои люди  догнали  меня  и  освободили.
    Клянусь Мессией и истинной верой, клянусь крестом и тем, кто был на  нем
    распят, я радовалась тому, что вырвалась из их рук, до крайней  степени,
    и моя грудь расширилась и расправилась,  когда  я  освободилась  из  му-
    сульманского плена". - "Ты лжешь, о распутница, о развратница!  -  воск-
    ликнул ее отец. - Клянусь тем, что стоит в ясном Евангелии из ниспослан-
    ных запрещений и разрешений, я неизбежно убью тебя наихудшим убийством и
    изувечу тебя ужаснейшим образом. Разве не довольно  тебе  того,  что  ты
    сделала сначала, когда вошли к нам твои козни, и теперь ты возвращаешься
    к нам с твоими обманами!"
       И царь приказал убить Мариам и распять ее на воротах дворца, но в это
    время вошел к нему кривой везирь (он давно был охвачен любовью к Мариам)
    и сказал ему: "О царь, не убивай ее и жени  меня  на  ней.  Я  желаю  ее
    сильнейшим желанием, но не войду к ней раньше, чем построю ей дворец  из
    крепкого камня, самый высокий, какой только строят, так что никакой  вор
    не сможет взобраться на его крышу. А когда я кончу его строить, я зарежу
    у ворот его тридцать мусульман и сделаю их жертвою Мессии от меня  и  от
    нее". И царь пожаловал ему разрешение на брак с Мариам и  позволил  свя-
    щенникам, монахам и патрициям выдать ее за него замуж, и девушку  выдали
    за кривого везиря, и царь позволил  начать  постройку  высокого  дворца,
    подходящего для нее, и рабочие принялись работать.
       Вот что было с царевной Мариам, ее отцом и кривым везирем. Что же ка-
    сается Нур-ад-дина и старика москательщика, то Нур-ад-дин  отправился  к
    москательщику, другу своего отца, и взял у его жены на время изар,  пок-
    рывало, башмаки и одежду - такую, как одежда женщин Искандарии,  и  вер-
    нулся к морю, и направился к кораблю, где была Ситт-Мариам,  но  увидел,
    что место пустынно и цель посещения далека..."
       И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.
    
    
       Восемьсот восемьдесят шестая ночь
    
       Когда же настала восемьсот  восемьдесят  шестая  ночь,  она  сказала:
    "Дошло до меня, о счастливый царь, что когда Нур-ад-дин увидел, что мес-
    то пустынно и цель посещения далека, его сердце стало  печальным,  и  он
    заплакал слезами, друг за другом бегущими, и произнес слова поэта:
       "Летит ко мне призрак Суд, пугает меня, стучась,
       С зарею, когда друзья спят крепко в пустыне.
       Когда же проснулись мы и призрак унесся вдаль,
       Увидел я - пусто все и цель отдаленна".
       И Нур-ад-дин пошел по берегу моря, оборачиваясь направо и  налево,  и
    увидал людей, собравшихся на берегу, и они говорили: "О мусульмане,  нет
    больше у города Искандарии чести, раз франки вступают в него и  похищают
    тех, кто в нем есть, и они мирно возвращаются в свою страну, и не  выхо-
    дит за ними никто из мусульман или из воинов нападающих!" - "В  чем  де-
    ло?" - спросил их Нур-ад-дин. И они сказали: "О сынок, пришел корабль из
    кораблей франков, и в нем были войска, и они сейчас напали на  нашу  га-
    вань и захватили корабль, стоявший там на якоре, вместе с теми, кто  был
    на нем, и спокойно уехали в свою страну". И Нур-ад-дин, услышав их  сло-
    ва, упал, покрытый беспамятством, а когда он очнулся, его спросили о его
    деле, и он рассказал им свою историю, от начала до конца. И  когда  люди
    поняли, в чем с ним дело, всякий начал его бранить и ругать  и  говорить
    ему: "Почему ты хотел увести ее с корабля только в изаре и покрывале?" И
    все люди говорили ему слова мучительные, а некоторые говорили: "Оставьте
    его, достаточно с него того, что с ним случилось". И каждый огорчал Нур-
    ад-дина словами и метал в него стрелами упреков, так что он упал, покры-
    тый беспамятством.
       И когда люди и Нур-ад-дин были в таком положении, вдруг подошел  ста-
    рик москательщик, и он увидел собравшихся людей и направился к ним, что-
    бы узнать в чем дело, и увидел Нур-ад-дина, который  лежал  между  ними,
    покрытый беспамятством. И москательщик сел подле него  и  привел  его  в
    чувство, и когда Нур-ад-дин очнулся, спросил его: "О дитя мое, что озна-
    чает состояние, в котором  ты  находишься?"  -  "О  дядюшка,  -  ответил
    Нур-аддин, - невольницу, которая у меня пропала, я привез из  города  ее
    отца на корабле и вытерпел то, что вытерпел, везя ее, а когда  я  достиг
    этого города, я привязал корабль к берегу и оставил невольницу на кораб-
    ле, а сам пошел в твое жилище и взял у твоей жены вещи  для  невольницы,
    чтобы привести ее в них в город. И пришли франки, и захватили корабль, и
    на нем невольницу, и спокойно уехали, и достигли своих кораблей".
       И когда старик москательщик услышал от Нур-ад-дина  эти  слова,  свет
    сделался перед лицом его мраком, и он опечалился о  Нур-ад-дине  великой
    печалью. "О дитя мое, - воскликнул он, - отчего ты не увез ее с  корабля
    в город без изара? Но теперь не помогут уже слова! Вставай, о дитя  мое,
    и пойдем со мной в город - может быть, Аллах  наделит  тебя  невольницей
    более прекрасной, чем та, и ты забудешь с нею о  первой  девушке.  Слава
    Аллаху, который не причинил тебе в ней никакого убытка, а наоборот, тебе
    досталась через нее прибыль! И  знай,  о  дитя  мое,  что  соединение  и
    разъединение - в руках владыки возвышающегося". -  "Клянусь  Аллахом,  о
    дядюшка, - воскликнул Нур-ад-дин, - я никак не могу забыть о  ней  и  не
    перестану ее искать, хотя бы мне пришлось выпить из-за нее чашу смерти".
    - "О дитя мое, что ты задумал в душе и хочешь сделать?" - спросил моска-
    тельщик. И Нур-ад-дин сказал: "Я имею намерение вернуться в страну румов
    и вступить в город Афранджу и подвергнуть свою душу опасностям,  и  дело
    либо удастся, либо не удастся". - "О дитя мое, - молвил москательщик,  -
    в ходячих поговорках сказано: "Не всякий раз останется  цел  кувшин".  И
    если они в первый раз с тобой ничего не сделали,  то,  может  быть,  они
    убьют тебя в этот раз" особенно потому, что они тебя хорошо  узнали".  -
    "О дядюшка, - сказал Нур-ад-дин, - позволь мне  поехать  и  быть  убитым
    быстро из-за любви к ней, разве лучше не быть убитым, оставив ее в пытке
    и смущении".
       А по соответствию судьбы, в гавани стоял  один  корабль,  снаряжаемый
    для путешествия, и те, кто ехал на нем, исполнили все свои дела, и в эту
    минуту они выдергивали причальные колья. И Нур-ад-дин  поднялся  на  ко-
    рабль, и корабль плыл несколько дней, и время и ветер были для  путников
    хороши. И когда они ехали, вдруг появились корабли из кораблей  франков,
    кружившие по полноводному морю. А увидев корабль, они всегда брали его в
    плен, боясь за царевну из-за воров мусульман, и  когда  они  захватывали
    корабль, то доставляли всех, кто был на нем, к царю Афранджи, и тот уби-
    вал их, исполняя обет, который он дал из-за своей дочери Мариам.  И  они
    увидели корабль, в котором был Нур-ад-дин,  и  захватили  его,  и  взяли
    всех, кто там был, и привели к царю, отцу  Мариам,  и,  когда  пленников
    поставили перед царем, он увидел, что их сто человек мусульман, и  велел
    их зарезать в тот же час и минуту, и в числе их Нурад-дина, а палач  ос-
    тавил его напоследок, пожалев его из-за его малых лет и  стройности  его
    стана.
       И когда царь увидел его, он его узнал как нельзя лучше и спросил его:
    "Нур-ад-дин ли ты, который был у нас в первый раз, прежде этого раза?" И
    Нур-ад-дин ответил: "Я не был у вас, и мое имя не Нур-ад-дин, мое имя  -
    Ибрахим". - "Ты лжешь! - воскликнул царь. - Нет, ты Нур-ад-дин, которого
    я подарил старухе, надсмотрщице за церковью, чтобы ты помогал ей прислу-
    живать п церкви". - "О владыка, - сказал Нур-ад-дин, - мое имя Ибрахим".
    И царь молвил: "Когда старуха, надсмотрщица за церковью, придет  и  пос-
    мотрит на тебя, она узнает, Нур-ад-дин ли ты, или кто другой".
       И когда они говорили, вдруг кривой везирь, который женился на царской
    дочери, вошел в ту самую минуту и поцеловал перед царем землю и  сказал:
    "О царь, знай, что постройка дворца окончена, а тебе известно, что я дал
    обет, когда кончу постройку, зарезать у дворца тридцать мусульман, и вот
    я пришел к тебе, чтобы взять у тебя тридцать мусульман и зарезать  их  и
    исполнить обет Мессии. Я возьму их под мою ответственность, в виде  зай-
    ма, а когда прибудут ко мне пленные, я дам тебе других,  им  взамен".  -
    "Клянусь Мессией и истинной верой, - сказал царь, - у меня  не  осталось
    никого, кроме этого пленника". И он показал на Нур-ад-дина и сказал  ве-
    зирю: "Возьми его и зарежь сейчас же, а я пришлю тебе  остальных,  когда
    прибудут ко мне пленные мусульмане".  И  кривой  везирь  встал,  и  взял
    Нур-ад-дина, и привел его ко дворцу, чтобы зарезать его  на  пороге  его
    дверей. И маляры сказали ему: "О владыка, нам осталось работать  и  кра-
    сить два дня. Потерпи и подожди убивать этого пленника, пока мы не  кон-
    чим красить. Может быть, к тебе придут недостающие до тридцати, и ты за-
    режешь их всех разом и исполнишь свой обет в один день". И тогда  везирь
    приказал заточить Нур-ад-дина..."
       И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.
    
    
       Восемьсот восемьдесят седьмая ночь
    
       Когда же настала восемьсот восемьдесят  седьмая  ночь,  она  сказала:
    "Дошло до меня, о счастливый царь, что когда  везирь  приказал  заточить
    Нур-ад-дина, его отвели, закованного, в конюшню, и он был голоден, и хо-
    тел пить, и печалился о себе, и увидел он смерть своими  глазами.  А  по
    определенной судьбе и твердо установленному предопределению было у  царя
    два коня, единоутробные братья, одного из которых звали Сабик, а другого
    - Ляхик [633], и о том, чтобы заполучить одного из них, вздыхали царя Хос-
    рои. И один из его коней был серый, без пятнышка, а  другой  -  вороной,
    словно темная ночь, и все цари островов говорили: "Всякому, кто  украдет
    одного из этих коней, мы дадим все, что он потребует из красного золота,
    жемчугов и драгоценностей", - но никто не мог  украсть  ни  которого  из
    этих коней.
       И случилась с одним из них болезнь - пожелтенье  белка  в  глазах,  и
    царь призвал всех коновалов, чтобы вылечить коня, и они  все  не  смогли
    этого. И вошел к царю кривой везирь, который женился на  его  дочери,  и
    увидел, что царь озабочен из-за этого коня, и захотел прогнать его забо-
    ту. "О царь, - сказал он, - отдай мне этого коня, я его вылечу". И  царь
    отдал ему коня, и везирь перевел его в конюшню,  в  которой  был  заперт
    Нур-аддин. И когда этот конь покинул своего брата, он  закричал  великим
    криком и заржал, и люди встревожились из-за его крика, и  понял  везирь,
    что конь испустил этот крик только из-за разлуки со своим братом.  И  он
    пошел и осведомил об этом царя, и когда царь как следует понял его  сло-
    ва, он сказал: "Если он - животное и не стерпел разлуки со своим братом,
    то каково же обладателям разума?" И потом он приказал  слугам  перевести
    второго коня к его брату, в дом везиря, мужа Мариам, и сказал им:  "Ска-
    жите везирю: "Царь говорит тебе: "Оба коня пожалованы тебе  от  него,  в
    угожденье его дочери Мариам".
       И когда Нур-ад-дин лежал в конюшне, скованный и  в  путах,  он  вдруг
    увидел обоих коней и заметил на глазах одного из них бельма.  А  у  него
    были некоторые знания о делах с конями и применении к ним лечения, и  он
    сказал про себя: "Вот, клянусь Аллахом, время воспользоваться случаем! Я
    встану, и солгу везирю, и скажу ему: "Я вылечу этого коня!" И  я  сделаю
    что-нибудь, от чего его глаза погибнут, и тогда везирь убьет меня,  и  я
    избавлюсь от этой гнусной жизни". И потом Нур-ад-дин дождался, пока  ве-
    зирь пришел в конюшню, чтобы взглянуть  на  коней,  и  когда  он  вошел,
    Нур-ад-дин сказал ему: "О владыка, что мне с тебя будет, если  я  вылечу
    этого коня и сделаю ему что-то, от чего его глаза  станут  хорошими?"  -
    "Клянусь жизнью моей головы, - ответил везирь, - если ты его вылечишь, я
    освобожу тебя от убиения и позволю тебе пожелать от меня". - "О владыка,
    - сказал Нур-ад-дин, - прикажи расковать мне руки".  И  везирь  приказал
    его освободить, и тогда Нур-ад-дин поднялся, взял свежевыдутого  стекла,
    истолок его в порошок, взял негашеной извести и смешал с луковой  водой,
    и затем он приложил все это к глазам коня и завязал их,  думая:  "Теперь
    его глаза провалятся, и меня убьют, и я избавлюсь от этой  гнусной  жиз-
    ни". И Нур-ад-дин проспал эту ночь с сердцем, свободным от  нашептывании
    заботы, и взмолился великому Аллаху, говоря: "О господи,  мудрость  твоя
    такова, что избавляет от просьб".
       А когда наступило утро и засияло солнце над холмами и  долинами,  ве-
    зирь пришел в конюшню и снял повязку с глаз коня, и посмотрел на них,  и
    увидел, что это прекраснейшие из красивых  глаз  по  могуществу  владыки
    открывающего. И тогда везирь сказал Нур-ад-дину: "О  мусульманин,  я  не
    видел в мире подобного тебе по прекрасному умению! Клянусь Мессией и ис-
    тинной верой, ты удовлетворил меня крайним удовлетворением -  ведь  бес-
    сильны были излечить этого коня все коновалы в нашей стране". И потом он
    Подошел к Нур-ад-дину и освободил его от цепей своей рукой, а затем одел
    его в роскошную одежду и назначил его надзирателем над своими конями,  и
    установил ему довольствие и жалованье, и поселил его в комнате  над  ко-
    нюшней.
       А в новом дворце, который везирь выстроил для СиттМариам, было  окно,
    выходившее на дом везиря и на комнату, в которой поселился Нур-ад-дин. И
    Нур-ад-дин просидел несколько дней за едой и питьем, и он наслаждался, и
    веселился, и приказывал, и запрещал слугам, ходившим за конями, и всяко-
    го из них, кто пропадал и не задавал  корму  коням,  привязанным  в  том
    стойле, где он прислуживал, Нур-ад-дин валил и бил сильным боем и накла-
    дывал ему на ноги железные цепи. И везирь радовался  на  Нур-ад-дина  до
    крайности, и грудь его расширилась и расправилась, и не знал он, к  чему
    приведет его дело, а Нур-ад-дин каждый день спускался к коням и  вытирал
    их своей рукой, ибо знал, как они дороги везирю и как тот их любит.
       А у кривого везиря была дочь, невинная, до крайности прекрасная,  по-
    добная убежавшей газели или гибкой ветке. И случилось,  что  она  в  ка-
    кой-то день сидела у окна, выходившего на дом везиря и на помещение, где
    был Нур-ад-дин, и вдруг она услышала, что Нур-ад-дин  поет  и  сам  себя
    утешает в беде, произнося такие стихи: "Хулитель мой, что стал  в  своей
    сущности
       Изнеженным и весь цветет в радостях, -
       Когда терзал бы рок тебя бедами,
       Сказал бы ты, вкусив его горечи:
       "Ах, прочь любовь и все ее горести -
       Спалила сердце мне она пламенем!"
       Но вот теперь спасен от обмана я,
       От крайностей и бед ее спасся я,
       Так не кори в смущение впавшего,
       Что восклицает, страстью охваченный:
       "Ах, прочь любовь и все ее горести -
       Спалила сердце мне она пламенем!"
       Прощающим влюбленных в их бедах будь,
       Помощником хулителей их не будь,
       И берегись стянуть ты веревку их
       И страсти пить не принуждай горечь их.
       Ах, прочь любовь и все ее горести -
       Спалила сердце мне она пламенем!
       Ведь был и я среди рабов прежде вас,
       Подобен тем, кто ночью спит без забот.
       Не знал любви и бдения вкуса я,
       Пока меня не позвала страсть к себе.
       Ах, прочь любовь и все ее горести -
       Спалила сердце мне она пламенем!
       Любовь познал и все унижения
       Лишь тот, кто долго страстью мучим был,
       Кто погубил рассудок свой, полюбив,
       И горечь пил в любви одну долго он.
       Ах, прочь любовь и все ее горести -
       Спалила сердце мне она пламенем!
       Как много глаз не спит в ночи любящих,
       Как много век лишилось сна сладкого!
       И сколько глаз, что слезы льют реками,
       Текущими от мук любви вдоль ланит!
       Ах, прочь любовь и все ее горести -
       Спалила сердце мне она пламенем!
       Как много есть безумных в любви своей,
       Что ночь не спят в волненье, вдали от сна;
       Одели их болезни одеждою,
       И грезы сна от ложа их изгнаны.
       Ах, прочь любовь и все ее горести -
       Спалила сердце мне она пламенем!
       Истлели кости, мало терпения,
       Течет слеза, как будто дракона кровь.
       Как строен он! Все горьким мне кажется,
       Что сладостным находит он, пробуя.
       Ах, прочь любовь и все ее горести -
       Спалила сердце мне она пламенем!
       Несчастен тот, кто мне подобен по любви
       И пребывает ночью темною без сна.
       Коль в море грубости плывет и тонет оп,
       На страсть свою, вздыхая, он сетует.
       Ах, прочь любовь и все ее горести -
       Спалила сердце мне она пламенем!
       Кто тот, кто страстью не был испытан век
       И козней кто избег ее" тонких столь?
       И кто живет, свободный от мук ее,
       Где тот, кому досталось спокойствие?
       Ах, прочь любовь и все ее горести -
       Спалила сердце мне она пламенем!
       Господь, направь испытанных страстью
       И сохрани, благой из хранящих, их!
       И надели их стойкостью явною
       И кроток будь во всех испытаньях к ним.
       Ах, прочь любовь и все ее горести -
       Спалила сердце мне она пламенем!"
       И когда Нур-ад-дин завершил свои последние слова и окончил свои нани-
    занные стихи, дочь везиря сказала про себя: "Клянусь Мессией и  истинной
    верой, этот мусульманин - красивый юноша, по только  он,  без  сомнения,
    покинутый влюбленный. Посмотреть бы, возлюбленный этого юноши красив ли,
    как он, и испытывает ли он то же, что этот юноша, или нет? Если его воз-
    любленный красив, как и он, то этот юноша имеет право лить слезы и сето-
    вать на любовь, а если его возлюбленный не красавец, то погубил он  свою
    жизнь в печалях и лишен вкуса наслаждения..."
       И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.
    
    
       Восемьсот восемьдесят восьмая ночь
    
       Когда же настала восемьсот восемьдесят  восьмая  ночь,  она  сказала:
    "Дошло до меня, о счастливый царь, что дочь везиря  говорила  про  себя:
    "Если его возлюбленный красив, этот юноша имеет право лить слезы, а если
    его возлюбленный не красив, он загубил свою жизнь в  печалях".  А  Мари-
    ам-кушачницу, жену везиря, перевели во дворец накануне этого дня, и дочь
    везиря увидела по ней, что у нее стеснилась грудь, и решила пойти к  ней
    и рассказать о деле этого юноши и о том, какие она слышала от него  сти-
    хи, и не успела она до конца подумать об этих словах,  как  Ситт-Мариам,
    жена ее отца, прислала за ней, чтобы она развлекла ее разговором. И  де-
    вушка пошла к ней и увидела, что грудь Мариам стеснилась, и слезы  текут
    у нее по щекам, и она плачет сильным плачем, больше которого нет,  сдер-
    живая слезы и произнося такие стихи:
       "Прошел мой век, а век любви все длится,
       И грудь тесна моя от сильной страсти,
       А сердце плавится от мук разлуки,
       Надеется, что встречи дни вернутся
       И будет близость стройной, соразмерной.
       Не укоряй утратившего сердце,
       Худого телом от тоски и горя,
       И не мечи в любовь стрелой упреков -
       Ведь в мире нет несчастнее влюбленных,
       Но горечь страсти кажется нам сладкой".
       И дочь везиря сказала Ситт-Мариам: "Отчего, о царевна, у тебя стесне-
    на грудь и рассеяны мысли?" И СиттМариам, услышав слова  дочери  везиря,
    вспомнила минувшие великие наслаждения и произнесла такие два стиха:
       "Терплю по привычке я разлуку с возлюбленным,
       И слез жемчуга струю я россыпь за россыпью.
       Быть может, пришлет Аллах мне помощь - поистине,
       Все легкое он ведь свил под крыльями трудного". "О царевна, - сказала
    ей дочь везиря, - не будь со стесненной грудью и пойдем  сейчас  к  окну
    дворца - у нас в конюшне есть красивый юноша со стройным станом и  слад-
    кою речью, и, кажется, он покинутый влюбленный". - "По  какому  признаку
    ты узнала, что он покинутый влюбленный?" - спросила Ситт-Мариам. И  дочь
    везиря сказала: "О царевна, я узнала это потому, что он говорит касыды и
    стихи в часы ночи и части дня". И СиттМариам подумала  про  себя:  "Если
    слова дочери везиря истинны, то это примета огорченного, несчастного Али
    Нур-ад-дина. Узнать бы, он ли тот юноша, про которого говорит дочь вези-
    ря!" И тут усилилась любовь СиттМариам, ее безумие, волнение и  страсть,
    и она поднялась в тот же час и минуту, и, подойдя с дочерью везиря к ок-
    ну, посмотрела в него и увидела, что тот юноша - ее возлюбленный и  гос-
    подин Нур-ад-дин. И она пристально всмотрелась в него и узнала  его  как
    следует, но только он был больной от великой любви к пей и  влюбленности
    в нее и от огня страсти, мук разлуки и безумия любви и тоски, и увеличи-
    лась его худоба, и он начал говорить и сказал:
       "В неволе сердце, но свободно глаз течет,
       С ним не сравниться облаку текучему.
       Я плачу, по ночам не сплю, тоскую я.
       Рыдаю я, горюю о возлюбленных.
       О пламя, б печаль моя, о страсть моя -
       Теперь числом их восемь набралось всего,
       За ними следом пять и пять еще идет.
       Постойте же, послушайте слова мои!
       То память, мысль, и вздох, и изнурение,
       Страданье, и изгнанье, и любовь моя,
       И горе, и веселие, как видишь ты.
       Терпения и стойкости уж нет в любви,
       Ушло терпенье, и конец приходит мне.
       Велики в сердце муки от любви моем,
       О вопрошающий, каков огонь в душе!
       Зачем пылает так в душе слеза моя?
       То пламя в сердце пышет непрестанное.
       В потоке слез я утопаю льющихся,
       Но жаром страсти в пропасть ввергнут адскую".
       И, увидев своего господина Нур-ад-дина и услышав его проникающие сти-
    хи и дивную прозу, Ситт-Мариам убедилась, что это он, но скрыла свое де-
    ло от дочери везиря и сказала ей: "Клянусь Мессией и истинной  верой,  я
    не думала, что тебе ведомо о стеснении моей груди!"
       А затем она в тот же час и минуту поднялась и отошла от окна и верну-
    лась на свое место, и дочь везиря ушла к своему делу. И Ситт-Мариам выж-
    дала некоторое время, и вернулась к окну, и, сев у окна, стала  смотреть
    на своего господина Нур-ад-дина и вглядываться в его тонкость и нежность
    его свойств, и увидела она, что он подобен луне,  когда  она  становится
    полной в четырнадцатую ночь, но только он вечно печален и струит  слезы,
    так как вспоминает о том, что минуло. И он произносит такие стихи:
       "Я питал надежду на близость с милой, и нет ее,
       Но близость к жизни горечью досталась мне.
       Моих слез потоки напомнит море течением,
       Но когда я вижу хулителей, я скрываю их.
       Ах, сгинул бы призвавший день разлуки к нам,
       Разорвал бы я язык его, попадись он мне!
       Упрека нет на днях за то, что сделали, -
       Напиток мой они смешали с горечью.
       К кому пойду, когда не к вам направлюсь я?
       Ведь сердце в ваших я садах оставил вам.
       Кто защитник мой от обидчика самовластного?
       Все злее он, когда я власть даю ему.
       Ему я дух мой отдал, чтоб хранил он дар,
       Но меня сгубил он и то сгубил, что я дал ему.
       Я истратил жизнь, чтоб любить его. О, если бы
       Мне близость дали взамен того, что истратил я!
       О газеленок, в сердце пребывающий,
       Достаточно разлуки я испробовал!
       Ты тот, чей лик красоты все собрал в себе,
       Но все терпенье на него растратил я.
       Поселил я в сердце его моем - поселилось там
       Испытание, но доволен я поселившимся,
       Течет слеза, как море полноводное,
       Если б знал дорогу, поистине, я бы шел по ней.
       И боялся я, и страшился я, что умру в тоске
       И все уйдет, на что имел надежду я".
       И когда Мариам услышала от Нур-ад-дина, влюбленного, покинутого,  это
    стихотворение, пришло к ней из-за его слов сострадание, и она пролила из
    глаз слезы и произнесла такое двустишие:
       "Стремилась к любимым я, но лишь увидала их,
       Смутилась я, потеряв над сердцем и взором власть.
       Упреки готовила я целыми свитками,
       Когда же мы встретились, ни звука я не нашла".
       И Нур-ад-дин, услышав слова Ситт-Мариам, узнал ее, и заплакал сильным
    плачем и воскликнул: "Клянусь Аллахом, это звук  голоса  Ситт-Мариам-ку-
    шачницы - без сомнения и колебания и метания камней в неведомое..."
       И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.
    
    
       Восемьсот восемьдесят девятая ночь
    
       Когда же настала восемьсот восемьдесят  девятая  ночь,  она  сказала:
    "Дошло до меня, о счастливый царь, что Нур-ад-дин, услышав,  что  Мариам
    произносит стихи,  воскликнул  про  себя:  "Поистине,  это  звук  голоса
    Ситт-Мариам, без сомнения и колебания и метания  камней  в  неизвестное!
    Посмотреть бы, правильно ли мое предположение, действительно ли это  она
    или кто-нибудь другой!" И потом усилилась печаль Нур-ад-дина, и он  зао-
    хал и произнес такие стихи:
       "Увидел раз хуливший за страсть меня,
       Что встретил на просторе я милую
       И не сказал ни слова упрека ей:
       Упреки ведь - леченье тоскующих.
       И молвил он: "Молчишь почему, скажи,
       И верного не можешь ответа дать?"
       И молвил я; "О ты, что не ведаешь
       Чувств любящих и в них сомневаешься!
       Влюбленных признак, страсти примета их -
       Молчание при встрече с любимыми".
       А когда он окончил свои стихи, Ситт-Мариам принесла чернильницу и бу-
    магу и написала в ней после священных слов: "А затем -  привет  на  тебе
    Аллаха и милость его и благословенье! Сообщаю тебе, что невольница Мари-
    ам тебя приветствует и что велика по тебе ее тоска, и вот се послание  к
    тебе. В минуту, когда эта бумажка попадет к тебе в руки, тотчас же и не-
    медленно поднимайся и займись тем, чего Мариам от тебя хочет, с  крайней
    заботой, и берегись ослушаться ее  или  заснуть.  Когда  пройдет  первая
    треть ночи (а этот час - самое счастливое время), у тебя не будет  иного
    дела, кроме как оседлать обоих коней и выйти с ними за город, и всякому,
    кто спросит: "Куда ты идешь?", отвечай: "Я иду их поводить". Если ты так
    скажешь, тебя не задержит никто: жители этого города уверены, что ворота
    заперты".
       И потом Ситт-Мариам завернула бумажку в шелковый платок и бросила  ее
    Нур-ад-дину из окна, и Нур-аддин взял ее, и прочитал, и понял, что в ней
    содержится, и узнал почерк Ситт-Мариам. И он поцеловал записку, и прило-
    жил ее ко лбу между глаз, и вспомнил былую приятную близость, и,  пролив
    слезы из глаз, произнес такое двустишие:
       "Пришло к нам послание от вас в ночном сумраке,
       Тоску взволновав по вас во мне, изнурив меня.
       И жизнь мне напомнила, прошедшую в близости,
       Хвала же владыке, мне разлуку пославшему!"
       А потом Нур-ад-дин, когда опустилась над ним  ночь,  занялся  уборкой
    коней и выждал, пока прошла первая треть ночи, и тогда в тот  же  час  и
    минуту подошел к коням и положил на них два седла из лучших седел, а за-
    тем вывел их из ворот конюшни и запер ворота и, дойдя с  конями  до  го-
    родских ворот сел, ожидая Ситт-Мариам.
       Вот то, что было с Нур-ад-дином. Что же касается царевны  Мариам,  то
    она в тот же час и минуту направилась в  помещение,  приготовленное  для
    нее во дворце, и увидела, что кривой  везирь  сидит  в  этом  помещении,
    опершись на подушку, набитую перьями страуса (а он совестился  протянуть
    к Ситт-Мариам руку или заговорить с нею). И, увидав его, Ситт-Мариам об-
    ратилась в сердце к своему господину и сказала: "О боже, не дай ему дос-
    тигнуть со мною желаемого и не суди мне стать нечистой после чистоты!" А
    потом она подошла к везирю и выказала к нему дружбу, и села подле  него,
    и приласкала его, и сказала: "О господин мой, что это ты от нас  отвора-
    чиваешься? Высокомерие ли это с твоей стороны и надменность ли к нам? Но
    говорит сказавший ходячую поговорку: "Когда приветствие не имеет  сбыта,
    приветствуют сидящие стоящих". И если ты, о господин мой,  не  подходишь
    ко мне и не заговариваешь со мною, тогда я подойду к тебе и  заговорю  с
    тобой". - "Милость и благодеяние - от тебя, о владеющая землею и вдоль и
    поперек, и разве я не один из твоих слуг и ничтожнейших твоих прислужни-
    ков?" - ответил везирь. - Мне только совестно посягнуть  на  возвышенную
    беседу с тобой, о жемчужина бесподобная, и лицо мое перед тобой глядит в
    землю". - "Оставь эти слова и принеси нам еду и напитки", - сказала  ца-
    ревна.
       И тогда везирь кликнул своих невольниц и евнухов и велел им  принести
    скатерть, на которой было то, что ходит и летает и плавает в морях:  ка-
    та, перепелки, птенцы голубей, молочные ягнята и жирные гуси, и были там
    подрумяненные куры и кушанья всех форм и видов. И  СиттМариам  протянула
    руку к скатерти, и стала есть,  и  начала  класть  везирю  в  рот  куски
    пальцами и целовать его в губы, и они ели до тех пор, пока не насытились
    едою, а потом они вымыли руки, и евнухи убрали  скатерть  с  кушаньем  и
    принесли скатерть с вином. И Мариам стала наливать и пить - и поить  ве-
    зиря, и она служила ему, как подобает, и сердце везиря едва  не  улетело
    от радости, и его грудь расширилась и расправилась. И когда разум везиря
    исчез для истины и вино овладело им, царевна положила руку за  пазуху  и
    вынула кусок крепкого маграбинского банджа - такого, что если бы  почуял
    малейший его запах слон, он бы проспал от года до года (Мариам  пригото-
    вила его для подобного часа), и затем она отвлекла  внимание  везиря,  и
    растерла бандж в кубке, и, наполнив кубок, подала его везирю. И ум вези-
    ря улетел от радости, и не верилось ему, что царевна предлагает ему  ку-
    бок, и он взял кубок и выпил его, и едва утвердилось вино у него  в  же-
    лудке, как он тотчас же упал на землю, поверженный.
       И тогда Ситт-Мариам поднялась на ноги и, направившись к двум  большим
    мешкам, наполнила их тем, что легко весом и дорого стоит из  драгоценных
    камней, яхонтов и всевозможных дорогих металлов, а потом она взяла с со-
    бой немного съестного и напитков и надела доспехи войны и  сечи,  снаря-
    дившись и вооружившись. И она взяла с собой для Нур-ад-дина, чтобы пора-
    довать его, роскошные царственные одежды и набор покоряющего  оружия,  а
    затем подняла мешки на плечи и вышла из дворца (а она обладала  силой  и
    отвагой) и отправилась к Нур-ад-дину.
       Вот то, что было с Мариам. Что же касается Нур-ад-дина..."
       И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.
    
    
       Ночь, дополняющая до восьмисот девяноста
    
       Когда же настала ночь, дополняющая до восьмисот девяноста, она сказа-
    ла: "Дошло до меня, о счастливый царь, что Мариам, выйдя из дворца, отп-
    равилась к Нур-ад-дину (а она обладала силой и отвагой).
       Вот то, что было с Мариам. Что же касается  Нур-аддина,  влюбленного,
    несчастного, то он сидел у ворот города, ожидая Мариам, и поводья  коней
    были у него в руке, и Аллах (велик он и славен!) наслал на него  сон,  и
    он заснул - слава тому, кто не спит! А цари островов в то время не жале-
    ли денег на подкуп за кражу тех двух коней или одного из них, и в те дни
    существовал один черный раб, воспитавшийся  на  островах,  который  умел
    красть коней, и цари франков подкупали его большими деньгами,  чтобы  он
    украл одного коня, и обещали, если он украдет обоих, подарить ему  целый
    остров и наградить его роскошной одеждой. И этот раб долгое время кружил
    по городу Афрандже, прячась, но не мог взять коней, пока они были у  ца-
    ря, а когда царь подарил коней кривому везирю и тот перевел их к себе  в
    конюшню, раб обрадовался сильной радостью и стал надеяться их  взять.  И
    он воскликнул: "Клянусь Мессией и истинной верой, я их украду"!
       И он вышел, в ту самую ночь, и направился к  конюшне,  чтобы  украсть
    коней, и когда он шел  по  дороге,  он  вдруг  бросил  взгляд  и  увидел
    Нур-ад-дина, который спал, держа поводья коней в руке. И  раб  снял  по-
    водья с головы коней и хотел сесть на одного из них и погнать перед  со-
    бой другого, и вдруг подошла Ситт-Мариам, неся мешки на плече. И она по-
    думала, что раб - это Нур-аддин, и подала ему один мешок, и раб  положил
    его на коня, а потом Мариам подала ему второй мешок, и он положил его на
    другого коня, а сам молчал, и Мариам думала, что это Нур-ад-дин.  И  они
    выехали за ворота города, а раб все молчал, и  Мариам  сказала  ему:  "О
    господин мой Нурад-дин, отчего ты молчишь?" И раб обернулся, сердитый, и
    сказал: "Что ты говоришь, девушка?" И Мариам, услышав  бормотанье  раба,
    узнала, что это не речь Нур-ад-дина, и тогда она подняла голову, и  пос-
    мотрела на раба, и увидела, что у него ноздри как кувшины. И когда Мари-
    ам посмотрела на раба, свет стал перед лицом ее мраком, и  она  спросила
    его: "Кто ты будешь, о шейх сыновей Хама, и как твое имя среди людей?" -
    "О дочь скверных, - сказал раб, - мое имя -  Масуд,  что  крадет  коней,
    когда люди спят". И Мариам не ответила ему ни одним словом, но тотчас же
    обнажила меч и ударила его по плечу, и меч  вышел,  сверкая,  через  его
    связки. И раб упал на землю, поверженный, и стал биться в крови, и  пос-
    пешил Аллах послать его душу в огонь (а скверное это обиталище!).
       И тогда Ситт-Мариам взяла коней и села на одного из  них,  а  другого
    схватила рукой и повернула вспять, чтобы найти Нур-ад-дина. И она  нашла
    его лежащим в том месте, где она условилась с ним встретиться, и поводья
    были у него в руке, и он спал, и храпел во сне, и не отличал у себя  рук
    от ног. И Мариам сошла со спины копя и толкнула Нур-ад-дина рукой, и тот
    пробудился от сна, испуганный, и воскликнул: "О госпожа,  слава  Аллаху,
    что ты пришла благополучно!" - "Вставай, садись на этого коня и  молчи!"
    - сказала ему Мариам. И Нур-ад-дин поднялся и сел на коня, а Ситт-Мариам
    села на другого коня, и они выехали из города и проехали некоторое  вре-
    мя, и потом Мариам обернулась к Нур-ад-дину и сказала: "Разве не говори-
    ла я тебе: "Не спи!" Ведь не преуспевает тот, кто спит". - "О госпожа, -
    воскликнул Нур-ад-дин, - я заснул только потому,  что  прохладилась  моя
    душа, ожидая свиданья с тобой! А что случилось,  о  госпожа?"  И  Мариам
    рассказала ему историю с рабом от начала до конца, и Нур-ад-дин восклик-
    нул: "Слава Аллаху за благополучие!"
       И затем они старались ускорить ход,  вручив  свое  дело  милостивому,
    всеведущему, и ехали, беседуя, пока не доехали до раба,  которого  убила
    Ситт-Мариам. И Нур-аддин увидел его, валявшегося в пыли, подобного ифри-
    ту, и Мариам сказала Нур-ад-дину: "Сойди на землю, обнажи его от одежд и
    возьми его оружие". - "О госпожа, - сказал Нур-ад-дин, -  клянусь  Алла-
    хом, я не могу сойти со спины коня, встать около этого  раба  и  прибли-
    зиться к нему!" И он подивился обличию раба и  поблагодарил  Ситт-Мариам
    за ее поступок, изумляясь ее смелости и силе ее сердца. И они поехали  и
    ехали жестоким ходом остаток ночи, а когда наступило утро и засияло све-
    том и заблистало и распространилось солнце над холмами, они достигли об-
    ширного луга, где паслись газели, и края его зеленели, и  плоды  на  нем
    всюду поспели. И цветы там были как брюхо змеи,  и  укрывались  на  лугу
    птицы, и ручьи текли на нем, разнообразные видом, как сказал и отличился
    поэт, вполне выразив желаемое:
       Долина нас от зноя защитила,
       Сама защищена деревьев гущей.
       Мы сели под кустами, и склонились
       Над нами они, как мать над своим младенцем.
       И дал поток нам, жаждущим, напиться
       Водой, что слаще вин для пьющих вместе.
       Деревья гонят солнце, как ни взглянет,
       Вход запретив ему, позволив ветру.
       Пугают камни жемчугом убранных,
       И щупают они края жемчужин.
       Или, как сказал другой:
       И когда щебечет поток его и хор птиц его,
       К нему влечет влюбленного с зарею,
       И раю он подобен - под крылом его
       Плоды и тень и струи вод текучих.
       И Ситт-Мариам с Нур-ад-дином остановились, чтобы отдохнуть в этой до-
    лине..."
       И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.
    


Яндекс.Метрика