Сайт тысячи и одной ночи
Сайт
ТЫСЯЧИ И ОДНОЙ НОЧИ

перевод с арабского М. А. Салье





 
   
1001 ночь. Книга тысячи и одной ночи. Арабские сказки
 
 


1001 ночь. Арабские сказки

Книга тысячи и одной ночи


Оглавление

Рассказ о везире Нур-ад-дине и его брате

 

примечания в квадратных скобках [   ]


  • Рассказ о везире Нур-ад-дине и его брате, ночи 20-22
  • Рассказ о везире Нур-ад-дине и его брате, ночи 23-24
  •  

     

    Тысяча и одна ночь. Сказки  
       Двадцать третья ночь
    
       Когда же настала двадцать третья ночь, она сказала: "Дошло до меня, о
    счастливый царь, что горбатый конюх заговорил с везирем, отцом  невесты,
    и сказал ему: "Да проклянет Аллах того, кто был этому причиной!"  А  ве-
    зирь сказал: "Вставай, выходи отсюда!" Но горбун отвечал: "Что я, сумас-
    шедший, что ли, чтобы уйти с тобою без позволения ифрита? Он сказал мне:
    "Когда взойдет солнце, выходи и иди своей дорогой". Что,  взошло  солнце
    или нет?" - "Кто тебя сюда привел?" - спросил тогда везирь; и конюх ска-
    зал: "Я вчера пришел сюда за нуждою, и вдруг из воды вылезла мышь и зак-
    ричала на меня и стала расти, и сделалась буйволом. И он сказал мне сло-
    ва, которые вошли мне в ухо, и оставил меня и ушел, да  проклянет  Аллах
    невесту и тех, кто меня женил на ней!"
       И везирь подошел к конюху и вынул его из отверстия, и тот выбежал, не
    веря, что солнце взошло, и пошел к султану и рассказал ему, что  у  него
    случилось с ифритом.
       Что же касается везиря, отца невесты, то он вошел в дом смущенный, не
    зная, что думать о деле своей дочери, и сказал ей: "Дочь  моя,  разъясни
    мне, что с тобою случилось?" И она сказала: "Жених, перед  которым  меня
    вчера открывали, провел со мною ночь и взял мою девственность, и  я  по-
    несла от него; и если ты мне не веришь, то вот на скамеечке его чалма, а
    его платье под матрацем, и в нем что-то завернуто, я не знаю что".
       И, услышав эти  слова,  ее  отец  вошел  под  намет  и  увидел  чалму
    Бедр-ад-дина Хасана, сына своего брата, и тотчас же взял ее в руки и по-
    вертел и сказал: "Это чалма везирей, - она сделана в Мосуле!" И он  уви-
    дел ладанку, зашитую в тарбуше, и взял ее и распорол, и, взяв одежду Ха-
    сана, нашел в ней кошель, где была тысяча динаров.
       И, открыв кошель, он увидел там бумагу и прочитал ее, и это оказалась
    расписка еврея на имя Бедр-ад-дина Хасана, сына Нур-ад-дина Али каирско-
    го, и тысячу динаров он тоже нашел.
       И, прочитав эту записку, Шамс-ад-дин испустил крик и упал без  созна-
    ния, а придя в себя и поняв сущность дела,  он  изумился  и  воскликнул:
    "Нет бога, кроме Аллаха, властного на всякую вещь!"
       "О дочь моя, - спросил он, - знаешь ли ты, кто лишил  тебя  невиннос-
    ти?" И она ответила: "Нет". И тогда везирь сказал: "Это  мой  племянник,
    сын твоего дяди, а эта тысяча динаров - приданое за тебя. Хвала  Аллаху!
    О, если бы я знал, как случилась эта история!" Потом он  вскрыл  зашитую
    ладанку и нашел в ней исписанную бумажку, где были написаны числа почер-
    ком его брата, Нурад-дина каирского, отца Бедр-ад-дина Хасана.
       И, увидев почерк своего брата, Шамс-ад-дин произнес:
       "Я таю с тоски, увидя следы любимых,
       На родине их потоками лью я слезы.
       Прошу я того, кто с ними судил расстаться,
       Чтоб мне даровал когда-нибудь он свиданье".
       А окончив стихи, он прочитал бумажку, бывшую в ладанке,  и  увидел  в
    ней число того дня, когда Нур-ад-дин женился на дочери  везиря  Басры  и
    вошел к ней,  и  число  дня  рождения  Бедр-ад-дина  Хасана,  и  возраст
    Нур-ад-дина ко времени его смерти, - и изумился и затрясся от  восторга;
    и, сличив то, что произошло с его братом, с тем, что случилось с ним са-
    мим, он увидел, что одно совпадает с  другим  и  что  его  брак  и  брак
    Нур-ад-дина  сходятся  в  числе  и  ночь  их  свадьбы  и  день  рождения
    Бедр-ад-дина и его дочери Ситт-аль-Хусн тоже совпадают.
       И он взял эту бумагу и пошел с ней к султану  и  рассказал  ему,  что
    случилось, от начала до конца; и царь удивился и велел тотчас  же  запи-
    сать это дело. И везирь просидел, ожидая сына своего  брата,  весь  этот
    день, но он не пришел, и на второй день и на третий тоже -  до  седьмого
    дня, и о нем не было вестей. И тогда везирь сказал: "Я непременно сделаю
    дело, которого еще никто не делал!"
       И он взял чернильницу и калам и начертил на бумаге расположение  всей
    комнаты и обозначил, что кладовая находится там-то, а такая-то занавеска
    - там-то, и записал все, что было в комнате, а потом он свернул запись и
    велел убрать вещи, а тюрбан, ермолку, фарджию и кошель он взял и убрал к
    себе, заперев их железным замком и запечатав их до  той  поры,  пока  не
    прибудет сын его брата, Хасан басрийский.
       Что же до дочери везиря, то ее месяцы кончились, и она родила мальчи-
    ка, подобного луне и похожего на отца красотой, прелестью, совершенством
    и блеском, и ему  обрезали  пуповину  и  насурьмили  глаза,  и  передали
    нянькам, и назвали Аджибом.
       И день был для него точно месяц, а месяц - как год; и когда над  ними
    прошло семь лет, везирь отдал его учителю и поручил ему воспитывать его,
    научить его чтению и дать ему хорошее образование. И Аджиб пробыл в шко-
    ле четыре года и начал драться со школьниками, и ругал их, и говорил им:
    "Кто из вас мне равен? Я сын каирского везиря!" И дети собрались и пожа-
    ловались старшему на то, что терпели от Аджиба,  и  старший  сказал  им:
    "Завтра, когда он придет, я научу вас, что сказать ему,  и  он  закается
    ходить в школу. Когда он завтра придет, сядьте вокруг него  и  говорите:
    "Клянемся Аллахом, только тот будет играть с нами в эту игру,  кто  ска-
    жет, как зовут его мать и отца, а кто не знает имени своей матери и  от-
    ца, тот сын греха и не будет играть с нами!"
       И когда наступило утро и они пришли в школу и явился Аджиб, дети  ок-
    ружили его и сказали: "Мы будем играть в одну игру, но только тот  будет
    играть с нами, кто скажет нам имя своей матери и отца". И все  ответили:
    "Хорошо!" И один сказал: "Меня зовут Маджид, а мою мать - Алавия, а отца
    - Изз-ад-дин"; и другой тоже сказал такие же слова. И когда очередь дош-
    ла до Аджиба, он сказал: "Меня зовут Аджиб, мою мать - Ситт-аль-Хусн,  а
    отца - Шамс-ад-дин, везирь в Каире". Но ему закричали: "Везирь  тебе  не
    отец!" - "Везирь правда мой отец", - возразил Аджиб; и тогда дети  стали
    смеяться над ним и захлопали в ладоши и сказали:  "Его  отца  не  Знают!
    Вставай, уходи от нас, с нами будет играть только тот,  кто  знает,  как
    зовут его отца".
       И дети тотчас же разбежались и стали смеяться над Аджибом, и  у  него
    стеснилась грудь, и он задохнулся от плача. И старший  сказал  ему:  "Мы
    знаем, что везирь - твой дед, отец твоей  матери  Ситт-аль-Хусн,  но  не
    твои отец. А твоего отца ты не знаешь, и мы тоже, так как  султан  выдал
    твою мать замуж за горбатого конюха, и пришли джинны и проспали с ней, -
    и у тебя нет отца, которого бы знали. Не думай  же  больше  равняться  с
    детьми в школе, пока не узнаешь, кто твой отец, а иначе ты будешь  среди
    них сыном разврата. Не видишь ты разве, что сын торговца зовется по  от-
    цу? А ты? Твой дед - везирь в Каире, а твоего отца мы не знаем  и  гово-
    рим: нет у тебя отца! Приди же в разум!"
       И, услышав от старшего из детей эти слова и позорящие его речи, Аджиб
    тотчас же поднялся и пошел к своей матери, Ситт-аль-Хусн, и стал ей  жа-
    ловаться плача, не плач мешал ему говорить. И когда  его  мать  услыхала
    его слова и рыдания, ее сердце загорелось огнем, и она спросила: "О  сын
    мой, почему ты плачешь? Расскажи мне, что с тобою случилось".
       И Аджиб рассказал ей, что он услышал от детей и от старшего, и  спро-
    сил: "Кто же мой отец, матушка?" - "Твой отец везирь в Каире", - сказала
    Ситт-аль-Хусн; но Аджиб воскликнул: "Не лги мне, везирь - твой  отец,  а
    не мой! Кто же мой отец? Если ты не скажешь мне правду, я убью себя этим
    кинжалом".
       И, услышав упоминание об его отце, Ситт-аль-Хусн заплакала, вспоминая
    сына своего дяди и думая о том, как ее открывали перед Бедр-ад-дином Ха-
    саном басрийскю! и что с нее с ним случилось.  И  она  произнесла  такие
    стихи:
       "Любовь в душе оставив, они скрылись,
       И земли тех, кого люблю, - далеко.
       Ушли они, и с ними ушло терпенье,
       Расставшись со мною, и трудно уж мне быть стойким"
       Уехали - и радость улетела,
       Исчез мой покой - и нет уже мне покоя.
       И слезы они пролили мои, расставшись,
       И льются из глаз обильно они в разлуке.
       Но если когда захочется мне их видеть
       И долго их мне придется прождать в волненье,
       То вызову вновь я в сердце своем их образ,
       И будут думы, страсть, тоска и горе.
       О вы, чья память стала мне одеждой, -
       Ведь, кроме страсти, нет у меня рубахи, -
       Любимые, доколь продлится это
       И долго ль меня вы будете сторониться?"
       И она стала плакать и кричать, и сын ее тоже; и вдруг вошел к ним ве-
    зирь, и при виде их слез его сердце загорелось, и он спросил: "Почему вы
    плачете?" И Ситт-аль-
       Хусн рассказала ему, что произошло у ее сына с детьми в школе;  и  он
    тоже заплакал, вспомнив своего брата и то, что между  ними  было  и  что
    произошло с его дочерью, и не знал он, что таится за этим делом.
       И везирь тотчас же пошел и поднялся в диван и, войдя к царю,  расска-
    зал ему, что случилось, и попросил у него разрешения  поехать  и  напра-
    виться в город Басру, чтобы расспросить о своем  племяннике,  и  еще  он
    попросил султана написать ему указы во все земли, чтобы он мог взять сы-
    на своего брата, где бы он его ни нашел.
       И он заплакал перед султаном, и сердце султана сжалилось, и он  напи-
    сал ему указы во все земли и области.
       И везирь обрадовался и призвал на султана благословение, и тотчас  же
    ушел и снарядился для путешествия, захватив все необходимое и взяв с со-
    бою дочь и внука Аджиба. И везирь ехал первый день,  и  второй  день,  и
    третий, пока не прибыл в город Дамаск, и он нашел там деревья и  каналы,
    подобно тому, как сказал об этом поэт:
       Когда пришлось нам прожить в Дамаске и ночь и день,
       Судьба клялась, что подобной ночи не будет впредь.
       И спали мы, а сумрак ночи беспечен был,
       И с улыбкой утро седые ветви тянуло к нам.
       И заря казалась в тех ветках нам словно жемчугом,
       Что рукою ветра срывается и слетает вниз.
       И читали птицы, а пруд страницею был для них,
       И писали ветры, а облако точки ставило.
       И везирь расположился на площади Камешков и расставил палатки и  ска-
    зал своим слугам: "Мы отдохнем Здесь два дня!" И слуги пошли в город  по
    своим делам: один - продать, другой - купить, этот - в баню, а тот  -  в
    мечеть сынов Омейи [49], равной которой нет в мире.
       А Аджиб вышел с евнухом, и они пошли в город прогуляться, и евнух шел
    сзади Аджиба с такой дубиной, что если бы ею ударить верблюда, он бы  не
    встал.
       И когда жители Дамаска увидели Аджиба и его стройный стан и  блеск  и
    совершенство (а он был мальчик редкой красоты  -  нежный  и  выхоленный,
    мягче северного ветра, и слаще чистой воды для жаждущего,  и  сладостнее
    здоровья для больного), за ним последовал весь народ, и сзади него бежа-
    ли, и стали обгонять его, и садились на дороге, чтобы, когда он пройдет,
    посмотреть на него. И раб,  по  предопределенному  велению,  остановился
    возле лавки его отца, Бедр-ад-дина Хасана. (А у того вырос на  лице  пу-
    шок, и ум его стал совершенным за эти двенадцать лет; и повар уже  умер,
    и Бедр-ад-дин Хасан получил его деньги и лавку, так как тот признал  его
    у судей и свидетелей своим сыном.)
       И в тот день, когда его  сын  с  евнухом  остановились  возле  лавки,
    Бедр-ад-дин посмотрел на своего сына и увидел, что он обладает  величай-
    шей красотой, его душа затрепетала, и кровь его взволновалась из-за при-
    зыва родной крови, и его сердце привязалось к нему.
       А он сварил подслащенных гранатовых зернышек, и Аллахом внушенная лю-
    бовь поднялась в нем, и он позвал своего сына Аджиба и сказал: "О госпо-
    дин, о тот, кто овладел моим сердцем и душой и взволновал  все  мое  су-
    щество, не хочешь ли ты войти ко мне, чтобы залечить мое сердце и поесть
    моего кушанья?" - и из глаз его, помимо его воли, потекли  слезы,  и  он
    подумал о том, чем он был и чем стал сейчас.
       И когда Аджиб услышал слова своего отца, его сердце взволновалось,  и
    он посмотрел на евнуха и сказал: "Мое сердце взволновано из-за этого по-
    вара; он как будто расстался с сыном. Войдем к нему, чтобы залечить  его
    сердце, и съедим его угощение. Может быть, за то, что  мы  это  сделаем,
    Аллах соединит нас с нашим отцом". Но евнух, услышав слова Аджиба, воск-
    ликнул: "Вот хорошо, клянусь Аллахом! Сын везиря будет есть в  харчевне!
    Я отгоняю от тебя людей этой палкой, чтобы они на тебя не смотрели, и  я
    не буду спокоен за тебя, если ты войдешь когда-нибудь в эту лавку".
       И, услышав эти слова, Бедр-ад-дин Хасан удивился и повернулся к евну-
    ху, и слезы потекли по его щекам; и  тогда  Аджиб  сказал  евнуху:  "Мое
    сердце полюбило его". Но евнух ответил: "Оставь эти речи и не входи!"  И
    тут отец Аджиба обратился к евнуху и сказал ему: "О старший, почему тебе
    не залечить мое сердце и не войти ко мне? О ты, что подобен черному каш-
    тану с белой сердцевиной, о ты, о ком сказал кто-то из описавших его..."
    И евнух рассмеялся и воскликнул: "Что ты сказал? Ради Аллаха,  говори  и
    будь краток!" И Бедр-аддин тотчас же произнес такие стихи:
       "Когда не был бы образован он и верен так,
       Облачен бы не был он полной властью в домах вельмож.
       И в гарем бы не был допущен он, о благой слуга!
       Так прекрасен он, что с небес ему служат ангелы".
       И евнух удивился этим словам и, взяв  Аджиба,  вошел  в  харчевню,  и
    Бедр-ад-дин Хасан наполнил высокую миску гранатными  зернышками  (а  они
    были с миндалем и сахаром), и оба стали есть вместе; и Бедр-ад-дин Хасан
    сказал: "Вы обрадовали нас, кушайте же на здоровье  и  в  удовольствие!"
    Потом Аджиб сказал своему отцу: "Садись поешь с нами, может  быть  Аллах
    соединит нас, с кем мы хотим "; и Бедр-ад-дин  Хасан  спросил:  "О  дитя
    мое, несмотря на твой юный возраст, ты испытал разлуку с  любимыми?""Да,
    дядюшка, - ответил Аджиб, - мое сердце сгорело от разлуки с любимым: это
    мой отец, и мы с моим дедом выехали и ищем его по разным  странам.  Горе
    мне! Когда мы соединимся?"
       И он горько заплакал, и его отец заплакал из-за разлуки с ним, и  ему
    вспомнилась разлука с любимыми и отдаленность от матери,  и  евнух  тоже
    опечалился из-за него.
       И они все поели и насытились,  а  после  этого  они  вышли  из  лавки
    Бедр-ад-дина Хасана, и тот почувствовал, что душа его рассталась с телом
    и ушла с ними, и не мог вытерпеть без них одного мгновения.
       И он запер лавку и пошел за ними следом, не зная, что это его сын,  и
    ускорил шаг, чтобы догнать их прежде, чем они выйдут из больших ворот; и
    евнух обернулся к нему и спросил: "Что тебе?" И Бедр-ад-дин Хасан сказал
    им: "Когда вы от меня ушли, я почувствовал, что душа моя  отправилась  с
    вами. А у меня дело в городе, за воротами, и  мне  захотелось  проводить
    вас, чтобы сделать это дело и вернуться".
       И тут евнух рассердился и сказал Аджибу: "Этого я и боялся! Мы  съели
    кусочек, который был злосчастным и считается для нас благодеянием, и по-
    вар теперь следует за нами с места на место".
       И Аджиб повернулся и, увидев за собой повара, пришел в гнев и  сказал
    евнуху: "Пусть его идет по дороге мусульман, а когда мы выйдем к  палат-
    кам и увидим, что он за нами следует, мы отгоним его".
       И он опустил голову и пошел, и евнух сзади него; и Бедр-ад-дин  Хасан
    следовал за ними до площади Камешков. И  они  приблизились  к  шатрам  и
    обернулись и увидели Хасана позади себя, тогда Аджиб рассердился и испу-
    гался, что евнух все расскажет его деду.
       И он исполнился гнева и огорчился тем, что про него скажут: "Он захо-
    дил в харчевню, и повар шел за ним", - и обернулся и увидел,  что  глаза
    Хасана смотрят в его глаза, - и он стал как бы телом без души.
       И Аджиб подумал, что его глаз - глаз недруга, или что он сын  развра-
    та, и, еще больше рассердившись, взял камень и ударил им своего отца,  и
    Бедр-ад-дин Хасан упал без чувств, и кровь потекла по его лицу.
       И Аджиб с евнухом пошли к палаткам, а Бедр-ад-дин Хасан, придя в  се-
    бя, вытер кровь и, оторвав кусок своей чалмы, завязал себе голову и стал
    упрекать себя и сказал: "Я обидел мальчика! Я запер  лавку  и  пошел  за
    ним, и он решил, что я недруг". И он затосковал по своей матери, которая
    находилась в Басре, и заплакал о ней и произнес:
       "Прося справедливости, судьбу ты обидел бы:
       Ее не кори - не так ее сотворили.
       Бери что придется ты и горе кинь в сторону,
       И смуты и радости всегда в жизни будут".
       После этого Бедр-ад-дин продолжал продавать кушанья,  а  везирь,  его
    дядя, пробыл в Дамаске три дня, а потом уехал  и  направился  в  Химс  я
    вступил туда, - и по дороге, где бы он ни останавливался, он все  искал.
    И он продолжал ехать, пока не прибыл в Диар-Бекр, и Мардшг, и Мосул [50],
    и не прерывал путешествия до города Басры. И, вступив туда, он  пошел  к
    султану и встретился с ним, и султан оказал ему уважение и отвел для не-
    го почетное жилище и спросил о причине его прибытия.
       И везирь рассказал ему свою историю и прибавил, что везирь Нур-ад-дин
    Али - его брат, и султан призвал на него милость  Аллаха  и  сказал:  "О
    господин, он был моим везирем пятнадцать лет, и я очень любил его, и  он
    умер и оставил сына, но тот пробыл здесь после его  смерти  только  один
    месяц и исчез, и мы не получили о нем вестей. Но его мать у нас, так как
    она дочь моего старого везиря".
       Услышав от царя, что мать его племянника здорова, везирь  Шамс-ад-дин
    обрадовался и сказал: "О царь, я хочу повидаться с нею"; и  царь  тотчас
    же позволил  ему,  и  Шамс-ад-дин  вошел  к  ней,  в  дом  своего  брата
    Нур-ад-дина. И он повел взором по сторонам и поцеловал пороги в  доме  и
    подумал о своем брате Нур-ад-дине Али, который умер на чужой стороне,  и
    заплакал и произнес:
       "В жилище хожу, в жилище хожу я Лейлы [51],
       Целую я там то ту, то другую стену.
       Но любит душа не стены того жилища,
       А любит душа того, кто живал в жилище".
       И он прошел через дверь в большой двор и увидел другую дверь,  с  ка-
    менными сводами, выложенную разным мрамором всех  цветов,  и  прошел  по
    долгу и осмотрел его и обвел его взором -  и  увидел  имя  своего  брата
    Нур-ад-дина, написанное там золотыми чернилами.
       И, подойдя к надписи, он поцеловал ее и заплакал, и вспомнил о разлу-
    ке с братом и произнес такие стихи:
       "Расспрашивал солнце я о вас, лишь взойдет оно,
       И молнию вопрошал, едва лишь блеснет она.
       И сплю я, свиваемый и вновь развиваемый
       Рукою тоски, но все ж на боль я не жалуюсь.
       Любимые, если время долго уж тянется,
       То знайте - разлука на куски растерзала нас,
       И если моим глазам вы дали б увидеть вас,
       То было бы лучше так и мы б с вами встретились.
       Не думайте, что другим я занят! Поистине,
       Не может душа моя к другому любви вместить".
       И он пошел дальше и  пришел  к  комнате  жены  своего  брата,  матери
    Бедр-ад-дина Хасана басрийского. А она во время отсутствия сына, не  пе-
    реставая, рыдала и плакала, и когда годы продолжились над нею, она  сде-
    лала сыну мраморную гробницу посреди комнаты и плакала над  ней  днем  и
    ночью и спала только возле этой гробницы.
       И когда везирь пришел к ее жилищу, он, остановившись за дверью, услы-
    шал, как она говорит над гробницей:
       "Могила, исчезла ли в тебе красота его?
       Погас ли в тебе твой свет, сияющий лик его?
       Могила, могила, ты не сад и не свод небес, -
       Так как же слились в тебе и месяц и ветвь?"
       И когда она говорила, вдруг вошел к ней везирь Шамс-ад-дин и поздоро-
    вался с нею и сообщил ей, что он брат ее мужа, а потом он рассказал, что
    случилось, и разъяснил ей всю историю, и поведал, что  ее  сын  Бедрсад"
    дин Хасан провел целую ночь с его дочерью десять лет тому назад, а утром
    исчез. "А моя дочь понесла от твоего сына и родила мальчика, который  со
    мной, и он твой внук и сын твоего сына от моей дочери".
       И, услышав весть о своем сыне и увидев своего деверя, она упада к его
    ногам и стала целовать их, говоря:
       "Награди Аллах возвестившего, что вы прибыли!
       Он доставил мне наилучшее, что я слышала.
       Будь доволен он тем, что порвано, подарила бы
       Ему душу я, что истерзана расставанием".
       Потом везирь послал за Аджибом, и когда он пришел, его  бабка  обняла
    его и заплакала, и везирь Шамс-ад-дин сказал ей: "Теперь не  время  пла-
    кать, теперь время тебе собираться, чтобы ехать с нами в земли  египетс-
    кие. Быть может, Аллах соединит нас и тебя с твоим сыном и моим  племян-
    ником!"
       И она отвечала: "Слушаю и повинуюсь!" - и тотчас же поднялась и  соб-
    рала свои вещи, и сокровища, и девушек и немедленно снарядилась;  а  ве-
    зирь Шамс-ад-дин пошел к султану Басры и простился с ним, и тот послал с
    ним подарки и редкости для султана Египта.
       И Шамс-ад-дин тотчас же выехал и, достигнув окрестностей  города  Да-
    маска, остановился в Кануне [52] и разбил палатки и сказал тем, кто был с
    ним: "Мы пробудем здесь неделю, пока не купим султану подарки и  редкос-
    ти".
       И тогда Аджиб вышел и сказал евнуху:  "О  Ляик,  мне  хочется  прогу-
    ляться! Пойдем отправимся на рынок, пройдем в Дамаск  и  посмотрим,  что
    случилось с тем поваром, у которого мы ели, а потом ранили его в голову.
    Он ока зал нам милость, и мы дурно поступили с ним".
       И евнух ответил: "Слушаю и повинуюсь!" И Аджиб вместе с евнухом вышел
    из палатки, движимый кровным влечением к отцу, и они тотчас же  вошли  в
    город и, не переставая, шли, пока не дошли до харчевни. И  они  увидели,
    что повар стоит в лавке (а время близилось к закату солнца), и случилось
    так, что он сварил гранатных зернышек. И когда они подошли к нему и  Ад-
    жиб взглянул на него, он почувствовал к нему влечение и увидел след уда-
    ра камнем у него на лбу, и сказал ему: "Мир тебе! Знай, что мое сердце с
    тобою". И внутри Бедр-ад-дина все взволновалось, когда  он  взглянул  на
    мальчика, и сердце его затрепетало, и он склонил голову к земле и  хотел
    и не мог повернуть язык во рту, а потом он  поднял  голову,  униженно  и
    смиренно, и произнес такие стихи:
       "Стремился к любимым я, но только увидел их -
       Смутился и потерял над сердцем и взором власть.
       И в страхе, с почтением понурил я голову,
       И чувства свои я скрыть хотел, по не скрыл я их.
       И свитками целыми готовил упреки я, -
       Когда же мы встретились, я слова не вымолвил".
       Потом он сказал им: "Залечите мое сердце  и  поешьте  моего  кушанья.
    Клянусь Аллахом, едва я посмотрел на тебя, мое сердце затрепетало,  и  я
    последовал за гобой, будучи без ума". - "Клянусь Аллахом, ты нас любишь,
    - сказал Аджиб, - и мы съели у тебя кусочек, а ты возложил на  нас  пос-
    ледствия этого и хотел нас опозорить. Но мы съедим  у  тебя  что-нибудь,
    только с условием, что ты дашь клятву не выходить за нами и не преследо-
    вать нас. Иначе мы больше не вернемся к тебе; а мы пробудем Здесь  неде-
    лю, пока мой дед не купит подарки для царя".
       И Бедр-ад-дин сказал: "Быть по-вашему!" И Аджиб  с  евнухом  вошли  в
    лавку, и тогда Бедр-ад-дин подал им мяску с гранатными зернышками, и Ад-
    жиб сказал: "Поешь с нами! Может быть, Аллах облегчит  нашу  тяготу".  И
    Бедр-ад-дин обрадовался и стал есть с ними, уставясь в  лицо  Аджиба,  и
    его сердце и чувства привязались к нему; но Аджиб сказал: "Не говорил ли
    я, что ты влюбленный и надоедливый! Довольно тебе глядеть мне  в  лицо!"
    И, услышав слова своего сына, Бедр-ад-дин произнес:
       "Для тебя в душе сохранил я тайну сокрытию:
       Обвита молчаньем моим она, не узнать ее.
       И позорящий светоносный месяц своей красой
       И той прелестью, что подобна утру светящему,
       Твой блестящий лик в нас желанья будит, - конца им нет,
       И сулит свиданья и долгие и частые.
       Ужель растаю от жара я, раз твой лик - мой рай,
       И умру ль от жажды, коль райский ключ мне слюна
       твоя"
       И Бедр-ад-дин стал кормить то Аджиба, то евнуха, и они ели,  пока  не
    насытились, а потом встали, и Хасан басрийский поднялся и  полил  им  на
    руки воды и, отвязав от пояса шелковую салфетку, вытер им руки и  опрыс-
    кал их розовой водой из бывшей у него фляги. И потом он вышел из лавки и
    вернулся с кружкой питья, смешанного из розовой воды с мускусом, и, пос-
    тавив ее перед ними, сказал: "Довершите вашу милость!"
       И Аджиб взял и отпил и протянул кружку евнуху, и они пили, пока у них
    не наполнились животы, и оба насытились до сытости, необычайной для них.
    И после того они ушли и торопились, пока не достигли  палаток,  и  Аджиб
    пошел к своей бабке, матери его отца, Бедр-ад-дина Хасана, и она поцело-
    вала его и подумала о своем сыне Бедр-ад-дине Хасане и вздохнула и стала
    плакать, и затем сказала:
       "Я прежде надеялась, что снова мы встретимся, -
       Ведь жить, когда вы вдали, мне больше не хочется,
       Клянусь я, в душе моей одно лишь стремленье к вам,
       И тайны Аллах, господь, сокрытые ведает".
       И затем она спросила Аджиба: "О дитя мое, где ты был?" И он  ответил:
    "В городе Дамаске". И тогда она подала ему миску гранатных  зернышек  (а
    они были не очень сладкие) и сказала евнуху: "Садись с господином!"
       И евнух воскликнул про себя: "Клянусь Аллахом, нет  у  пас  охоты  до
    еды!" - и сел; а что до Аджиба, то, когда он сел, его живот был наполнен
    тем, что он съел и выпил. И он взял кусок хлеба и обмакнул его в гранат-
    ные зернышки и съел, и нашел их недостаточно сладкими, так как был  сыт.
    "Фу! Что это за мерзкое кушанье!" - воскликнул он. И его бабка  сказала:
    "О дитя мое, ты хулишь мое кушанье, а я сама его варила, и никто не уме-
    ет так его варить, как я, кроме твоего отца, Бедр-ад-дина Хасана". -  "О
    госпожа, - сказал Аджиб, - твоя стряпня отвратительна! Мы сейчас  видели
    в городе повара, который сварил таких гранатных зернышек, что  их  запах
    раскрывает сердца, а его кушанье хочется съесть целиком. А твое  кушанье
    в сравнении с ним ничего не стоит".
       Услышав эти слова, бабка Аджиба пришла в сильный гнев и посмотрела на
    евнуха..."
       И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.
    
    
       Двадцать четвертая ночь
    
       Когда же наступила двадцать четвертая ночь, она  сказала:  "Дошло  до
    меня, о счастливый царь, что бабка Аджиба, услышав его слова,  разгнева-
    лась и посмотрела на евнуха и сказала ему: "Горе тебе! Ты испортил моего
    внука, так как заходил с ним в харчевню!"
       И евнух испугался и стал отрицать и сказал: "Мы не
       Заходили в харчевню, а только проходили мимо". - "Клянусь Аллахом, мы
    заходили и ели, и его кушанье лучше твоего!" - сказал Аджиб; и тогда его
    бабка поднялась и рассказала об этом брату своего мужа и вызвала  в  нем
    гнев на евнуха.
       И евнух явился к везирю, и тот сказал ему: "Зачем ты заходил  с  моим
    внуком в харчевню?"
       И евнух испугался и сказал: "Мы не заходили!"  Но  Аджиб  воскликнул:
    "Мы зашли и поели гранатных зернышек досыта, и повар напоил нас медом со
    снегом и с сахаром!" И везирь еще больше разгневался на евнуха и спросил
    его, но тот все отрицал.
       И тогда везирь воскликнул: "Если твои слова - правда,  сядь  и  поешь
    перед нами!" И евнух подошел и хотел есть, но не  мог,  и  бросил  кусок
    хлеба и сказал: "О господин мой, я сыт со вчерашнего дня!"
       И везирь понял, что он ел у повара, и велел  рабам  повалить  его,  и
    принялся его больно бить.
       И евнух завопил и сказал: "О господин, не бей меня, я  расскажу  тебе
    правду!" И тогда его перестали бить; и везирь воскликнул: "Говори по ис-
    тине!" И евнух сказал: "Знай, что мы вошли в харчевню, когда повар варил
    гранатные зернышки, и он поставил их перед нами, и, клянусь Аллахом, я в
    жизни не ел ничего подобного им и не пробовал ничего сквернее того,  что
    перед нами".
       И мать Бедр-ад-дина Хасана рассердилась и сказала: "Непременно  пойди
    к этому повару и принеси от него миску  гранатных  зернышек!  Покажи  их
    твоему господину, и пусть он скажет, которые лучше и вкуснее". -  "Хоро-
    шо!" - сказал евнух; и она тотчас дала ему миску и полдинара, и он  отп-
    равился и, придя в харчевню, сказал повару: "Мы поспорили в  доме  моего
    господина о твоем кушанье, так как у них тоже готовили гранатные зерныш-
    ки. Дай нам твоего кушанья на эти полдинара и берегись: мы  наелись  бо-
    лезненных ударов за твою стряпню".
       И Бедр-ад-дин Хасан засмеялся и сказал: "Клянусь Аллахом,  этого  ку-
    шанья никто не умеет готовить, кроме меня и моей матери, а она теперь  в
    далеких странах!"
       И он взял миску и налил в нее кушанье и облил его сверху  мускусом  и
    розовой водой, и евнух забрал миску и поспешно пришел к ним.
       И мать Хасана взяла кушанье и попробовала его,  и,  увидев,  как  оно
    вкусно и отлично состряпано, она узнала, кто его стряпал, и  вскрикнула,
    а затем упала без чувств.
       И везирь оторопел, а потом брызнул на нее розовой водой,  -  и  через
    некоторое время она очнулась и сказала: "Если мой сын еще на  свете,  то
    никто не сварит  так  гранатных  зернышек,  кроме  него!  Это  мой  сын,
    Бедр-ад-дин Хасан, наверно и несомненно, так как это кушанье могу  гото-
    вить только я, и я научила Бедр-ад-дина его стряпать".
       И, услышав ее слова, везирь сильно обрадовался и воскликнул: "О,  как
    я стремлюсь увидеть сына моего брата! Увидим ли, что судьба соединит нас
    с ним! Мы просим о встрече с ним одного лишь великого Аллаха!"
       И везирь в тот же час и минуту поднялся и  кликнул  людей,  бывших  с
    ним, и сказал: "Пусть пойдут из вас двадцать человек к этой  харчевне  и
    разрушат ее, а повара свяжите его чалмой и притащите силой ко мне, но не
    причиняйте ему вреда!"
       И они сказали: "Хорошо!",  а  везирь  тотчас  же  поехал  в  "Обитель
    счастья" и, повидавшись с наместником Дамаска, ознакомил его с  письмами
    султана, которые были у него с собою; и наместник положил их на  голову,
    сначала поцеловав их, а потом спросил: "А где же твой обидчик?"  -  "Это
    один повар", - отвечал везирь. И наместник тотчас же велел  своим  прид-
    ворным отправиться в его харчевню; и они пошли и увидели, что она разру-
    шена и все в ней поломано, так как, когда везирь поехал  во  дворец,  ею
    люди сделали то, что он приказал, и сидели, ожидая возвращения везиря из
    дворца, а Бедр-ад-дин говорил: "Посмотри-ка! Что это такое нашли в  гра-
    натных зернышках, что со мной случилось подобное дело?"
       И когда везирь вернулся от дамасского наместника (а тот разрешил  ему
    взять своего обидчика и выехать с ним), он вошел в палатку и  потребовал
    повара, - и того привели, скрученного чалмой. И Бедр-ад-дин  Хасан  пос-
    мотрел на своего дядю и горько заплакал и сказал: "О господин мой, в чем
    мой грех перед вами?" - "Это ты сварил гранатные  зернышки?"  -  спросил
    его везирь. "Да, - отвечал Бедр-ад-дин, - а вы нашли в  них  что-то,  за
    что следует снять голову?" - "Это наилучшее и наименьшее  возмездие  те-
    бе!" - воскликнул везирь. И Бедрад-дин сказал: "О господин мой, не сооб-
    щишь ли ты мне, в чем мой грех?" - "Да, сию минуту", - отвечал везирь, и
    потом он крикнул слугу и сказал:  "Приведите  верблюдов".  И  они  взяли
    Бедр-ад-дина Хасана и положили в сундук, и заперли  его,  и  поехали,  и
    ехали, не переставая, до ночи. А потом они сделали привал, кое-чего пое-
    ли и вынули Бедр-ад-дина и покормили его и положили обратно в сундук,  -
    и так это продолжалось, пока они не достигли Камры [53].
       И тогда Бедр-ад-дина Хасана вынули из сундука, и везирь спросил  его:
    "Это ты варил гранатные зернышки?" - "Да, о  господин  мой",  -  отвечал
    Бедр-ад-дин; и везирь сказал: "Закуйте его!" И его заковали и снова  по-
    ложили в сундук и поехали,  и  когда  прибыли  в  Каир,  остановились  в
    ар-Рейдании [54]. И везирь велел вынуть Бедр-ад-дина Хасана из сундука  и
    приказал позвать плотника и сказал ему: "Сделай для него деревянную кук-
    лу". - "А что ты будешь с ней делать?" - спросил Бедр  ад-дин-Хасан.  "Я
    повешу тебя на кукле и прибью тебя к ней гвоздями и повезу тебя по всему
    городу", - отвечал везирь. И Бедрад-дин воскликнул: "За что ты  со  мной
    это сделаешь?" - "За то, что ты скверно  сварил  гранатные  зернышки,  -
    сказал везирь. - Как мог ты их так сварить, что в них  недоставало  пер-
    цу?" - "И за то, что в них не хватало перцу, ты со мной все это делаешь!
    - воскликнул Бедрад-дин. - Недостаточно тебе было меня заточить! И  кор-
    мили-то вы меня раз в день!" - "Не хватало перцу, и нет для тебя наказа-
    ния, кроме смерти!" - сказал везирь. И Бедр-ад-дин изумился и опечалился
    о самом себе.
       "О чем ты думаешь?" - спросил его везирь. "О бестолковых умах, подоб-
    ных твоему, - отвечал Бедр-аддин. - Будь у тебя разум, ты бы  не  сделал
    со мною этих дел". - "Нам надо тебя помучить, чтобы ты больше  не  делал
    подобного этому", - сказал везирь, а Бедр-ад-дин Хасан возразил:  "Поис-
    тине, ничтожнейшее из того, что ты со мной сделал, достаточно меня изму-
    чило!" Но везирь воскликнул: "Тебя непременно надо повесить!"  А  в  это
    время плотник готовил куклу, а Бедр-ад-дин смотрел. И так  продолжалось,
    пока не подошла ночь, и когда дядя Бедр-ад-дина взял его и бросил в сун-
    дук и сказал: "Это будет завтра!"
       И он подождал, пока не убедился, что Бедр-ад-дин заснул,  и,  сев  на
    коня, взял сундук, поставил его перед собою и въехал в  город,  и  ехал,
    пока  не  прибыл  к  своему  дому,  и  тогда  он  сказал  своей  дочери,
    Ситт-аль-Хусн: "Слава Аллаху, который соединил тебя с сыном твоего дяди!
    Поднимайся, убери комнату так, как она была убрана в вечер смотрин".
       И она встала и зажгла свечи, а везирь вынул исчерченную  бумажку,  на
    которой он нарисовал расположение комнаты, и они поставили все на место,
    так что видевший не усомнился бы, что это та же самая ночь смотрин.
       И после этого везирь приказал положить тюрбан Бедрад-дина  Хасана  на
    то же место, куда он положил его своей рукой, а также его шальвары и ко-
    шель, который был под тюфяком, а затем он велел своей дочери  раздеться,
    так же как в ночь смотрин, и сказал: "Когда войдет сын твоего дяди, ска-
    жи ему: "Ты заставил меня ждать, уйдя в покой уединения!" И пусть  он  с
    тобой переночует до утра, а тогда мы ему покажем записанные числа".
       Потом везирь вынул Бедр-ад-дина из сундука, раньше  сняв  с  его  ног
    оковы и освободив его от того, что на нем было, так  что  он  остался  в
    тонкой ночной рубашке, без шальвар (а он спал, ничего не зная).
       И по предопределенному велению Бедр-ад-дин перевернулся и проснулся и
    увидел себя в освещенном проходе и сказал себе: "Это испуганные грезы!"
       И он встал и прошел немного до второй двери и посмотрел, -  и  вдруг,
    оказывается, он в той комнате, где перед ним открывали невесту, и  видит
    балдахин, и скамеечку, и свой тюрбан, и вещи.
       И, увидя это, Бедр-ад-дин оторопел и стал переступать с ноги на  ногу
    и воскликнул: "Сплю я или бодрствую?"
       И он принялся тереть себе лоб и с изумлением говорил: "Клянусь  Алла-
    хом, это помещение невесты, где ее открывали для меня! Где же я? Я  ведь
    был в сундуке!"
       И пока он говорил сам с собою, Ситт-аль-Хусн вдруг подняла край поло-
    га и сказала: "О господин мой, не войдешь ли ты? Ты задержался  в  покое
    уединения". И когда
       Бедр-ад-дин услышал ее слова и увидел ее,  он  рассмеялся  и  сказал:
    "Поистине, это спутанные грезы!"
       Потом он вошел и стал вздыхать, размышляя о том, что случилось, и  не
    зная, что думать, и все происшедшее стало ему неясно,  когда  он  увидел
    свой тюрбан и шальвары и кошель, в котором была тысяча динаров.
       "Аллах лучше знает! Это спутанные грезы!" - воскликнул  он.  И  тогда
    Ситт-аль-Хусн сказала ему: "Что это, ты, я вижу, смущен  и  удивлен?  Не
    таким ты был в начале ночи!" И Бедр-ад-дин засмеялся и спросил: "Сколько
    времени меня с тобою не было?" И она воскликнула:
       "Спаси тебя Аллах! Имя Аллаха вокруг тебя! Ты только вышел за  нуждою
    и возвращаешься. Ты потерял ум!"
       И Бедр-ад-дин, услышав это, засмеялся и сказал: "Ты права! Но когда я
    вышел от тебя, я забылся в домике с водой и видел во сне, что я сделался
    поваром в Дамаске и прожил там десять лет, и будто ко мне пришел  кто-то
    из детей вельможи и с ним был евнух..."
       И тут Бедр-ад-дин Хасан пощупал рукой лоб и, найдя на нем след удара,
    воскликнул: "Клянусь Аллахом, о госпожа моя, это как будто  правда,  так
    как он ударил меня по лбу и ранил меня. Похоже, что это наяву было!"
       Потом он сказал: "Когда мы обнялись и заснули, мне приснилось,  будто
    я отправился в Дамаск без тюрбана и без шальвар и сделался поваром..." И
    он простоял некоторое время растерянный и сказал: "Я  как  будто  видел,
    что я сварил гранатных зернышек, в которых было  мало  перцу...  Клянусь
    Аллахом, я, наверно, заснул в комнате с водой и видел все это во сне!.."
    - "Заклинаю тебя Аллахом, что ты еще видел во сне, кроме этого?" - спро-
    сила Ситт-аль-Хусн; и Бедр-ад-дин Хасан рассказал ей и добавил: "Клянусь
    Аллахом, если бы я не проснулся, они бы, наверное, распяли меня на дере-
    вянной кукле!" - "За что же?" - спросила Ситт-аль-Хусн.  "За  недостаток
    перца в гранатных зернышках, - ответил Бедр-ад-дин. - Они как будто раз-
    рушили мою лавку, разбили всю мою посуду и положили меня в сундук, а по-
    том привели плотника, чтобы сделать для меня виселицу, так как они хоте-
    ли меня повесить. Слава же Аллаху за то, что все это случилось  со  мною
    во сне, а не произошло наяву!"
       И Ситт-аль-Хусн засмеялась и прижала его к своей  груди,  и  он  тоже
    прижал ее к груди, а после, подумав, сказал: "Клянусь Аллахом, похоже на
    то, что это было несомненно наяву! Не знаю, в чем тут дело!"
       И он заснул, недоумевая о своем деле, и то говорил:  "Я  грезил",  то
    говорил: "Я бодрствовал", - и так продолжалось до утра, когда к нему во-
    шел его дядя, Шамс-аддин, везирь, и поздоровался с ним.
       И Бедр-ад-дин Хасан посмотрел на него и воскликнул: "Клянусь Аллахом,
    не ты ли это велел меня скрутить и прибить меня гвоздями и разрушить мою
    лавку из-за того, что в гранатных зернышках недоставало перцу?" И  тогда
    везирь сказал ему: "Знай, о дитя мое, что истина выяснилась, и стало яв-
    но то, что было скрыто. Ты - сын моего брата, и я сделал это, чтобы убе-
    диться, что ты тот, кто вошел к моей дочери той ночью. А  убедился  я  в
    этом только потому, что ты узнал комнату и узнал твою чалму и  шальвары,
    и твое золото и бумажку, что написана твоим почерком, ту, которую  напи-
    сал твой родитель, мой брат. Я не видел тебя прежде этого и не знал  те-
    бя, а твою мать я привез с собою из Басры".
       И после этого он бросился к Бедр-ад-дину и  заплакал,  и  Бедр-ад-дин
    Хасан, услышав от своего дяди такие слова, до крайности удивился и обнял
    своего дядю, плача от радости. А потом везирь сказал ему: "О  дитя  мое,
    всему этому причиной то, что произошло между мной и твоим отцом", - и он
    рассказал ему, что случилось у него с бра том и почему тот уехал в  Бас-
    ру.
       Затем везирь послал за Аджибом; и, увидев его, его  отец  воскликнул:
    "Вот тот, кто ударил меня камнем!" А везирь сказал: "Это  твой  сын".  И
    тогда Бедр-ад-дин кинулся к нему и произнес:
       "Я немало плакал, когда случилось расстаться нам,
       И пролили веки потоки слез в печали.
       И поклялся я, что когда бы время свело нас вновь,
       О разлуке я поминать не стал бы устами.
       Налетела радость, но бурно так, что казалось мне,
       Что от силы счастья повергнут я в слезы".
       И когда он кончил свои стихи, вдруг подошла его мать и кинулась к не-
    му и сказала:
       "Мы сетовали при встрече на силу того, что скажем;
       Не выразить ведь печали устами гонца вовеки".
       А затем его мать рассказала ему, что случилось после  его  исчезнове-
    ния, и Хасан рассказал ей, что он перенес, - и они возблагодарили Аллаха
    великого за то, что встретились друг с другом.
       Потом везирь Шамс-ад-дин отправился к султану, через  два  дня  после
    того, как он прибыл, и, войдя к нему, поцеловал перед ним землю  и  при-
    ветствовал его, как приветствуют царей; и султан обрадовался и улыбнулся
    ему в лицо и велел ему приблизиться, а потом расспросил его о  том,  что
    он видел в путешествии и что с ним произошло во время поездки.
       И Шамс-ад-дин рассказал ему всю историю от начала до конца; и  султан
    сказал: "Слава Аллаху, что ты получил желаемое и возвратился  невредимый
    к семье и детям! Я непременно должен увидеть  твоего  племянника  Хасана
    басрийского, приведи его завтра в диван". - "Твой раб явится завтра, ес-
    ли захочет Аллах великий", - ответил Шамс-ад-дин, а затем пожелал султа-
    ну мира и вышел; а вернувшись домой, он рассказал сыну своего брата, что
    султан пожелал его видеть, и Хасан басрийский сказал: "Раб послушен при-
    казанию владыки!"
       Словом, он  отправился  к  его  величеству  султану  со  своим  дядей
    Шамс-ад-дином и, явившись пред лицо его, приветствовал его  совершенней-
    шим и наилучшим приветствием и произнес:
       "Вот землю целует тот, чей сан вы возвысит
       И кто во стремлениях успеха достиг своих.
       Вы славой владеете, - и те лишь удачливы,
       Чрез вас кто надеется, быв низким, высоким стать".
       И султан улыбнулся и сделал ему знак сесть, и он сел подле своего дя-
    ди Шамс-ад-дина; а потом царь спросил его об его имени, и Хасан  сказал:
    "Я недостойнейший из твоих рабов, прозываемый Хасаном басрийским,  моля-
    щийся за тебя ночью и днем".
       И султану понравились его слова, и он  пожелал  испытать  его,  чтобы
    проявилось, каковы его знания и образованность, и спросил:  "Хранишь  ли
    ты в памяти како-нибудь описание родинки?" - "Да, - ответил Хасан и про-
    изнес:
       Любимый! Всякий раз, как его вспомню,
       Я слезы лью, и громко я рыдаю.
       Он с родинкой, что красотой и цветом
       Зрачок очей напомнит или финик".
       И царь одобрил это двустишие и сказал Хасану:  "Подавай  еще!  Аллаха
    достоин твой отец, и да не сломаются твои зубы!" И Хасан произнес:
       "Клянусь точкой родинки, что зернышку мускуса
       Подобна! Не удивись словам ты сравнившего, -
       Напротив, дивись лицу, что прелесть присвоило
       Себе, не забывши взять мельчайшего зернышка".
       И царь затрясся от восторга и сказал ему: "Прибавь мне, да  благосло-
    вит Аллах твою жизнь!" И Хасан произнес:
       "О ты, чей лик украсила родинка,
       Что мускусу подобна на яхонте, -
       Не будь жесток и близость даруй ты мне,
       Желание и пища души моей!"
       "Прекрасно,  о Хасан,  ты  отличился  вполне! -  воскликнул  царь.  -
    Разъясни нам, сколько значений имеет слово "аль-халь" в арабском языке?"
    - "Да  поддержит  Аллах  царя, пятьдесят  восемь  значений,  а говорят -
    пятьдесят", - ответил Хасан. И царь сказал: "Ты прав! - а потом спросил:
    Знаешь ты, каковы отдельные качества красоты?" - "Да, - отвечал Хасан, -
    миловидность лица,  гладкость  кожи,  красивая  форма  носа  и привлека-
    тельность черт,  а  завершение красоты - волосы. И все это объединил еще
    аш-Шихаб-аль-Хиджази в стихах, размером реджез. Вот они:
       Липу краса, скажи, должна присуща быть,
       И коже гладкость. Будь же проницательным!
       За красоту все хвалят нос, поистине,
       Глаза ж прекрасных знамениты нежностью.
       Да! А устам присуща прелесть, сказано;
       Пойми же то, да не утратишь отдых ты!
       Язык быть должен острым, стан изящным быть,
       Чертам лица быть следует красивыми.
       Верх красоты же, говорится, - волосы.
       Внемли же ты стихам моим и краток будь!"
       И царь порадовался словам Хасана и обласкал его и спросил: "Что озна-
    чает поговорка: "Шурейх [55] хитрее лисицы?" И Хасан  отвечал:  "Знай,  о
    царь, - да поддержит тебя Аллах великий, - что Шурейх в дни моровой язвы
    удалился в Неджеф [56], и когда он вставал на молитву,  приходила  лисица
    и, стоя против него, подражала ему, отвлекая его от молитвы. И когда это
    продлилось, он снял однажды рубаху и повесил ее на трость, вытянув рука-
    ва. а сверху надел свой тюрбан и перевязал рубаху  у  пояса  и  поставил
    трость на том месте, где молился. И лисица, как всегда, пришла и  встала
    напротив, а Шурейх подошел к ней сзади и поймал ее, -  и  сказано  было,
    что сказано".
       И, услышав то, что высказал Хасан басрийский, султан сказал его дяде,
    Шамс-ад-дину: "Поистине, сын твоего брата совершенен в области словесных
    наук, и я не думаю, чтобы подобный ему нашелся в Каире!" И Хасан басрий-
    ский поднялся и облобызал землю перед султаном и сел,  как  садится  не-
    вольник перед своим господином.
       И султан, узнавши поистине, какие достались Хасану басрийскому знания
    в словесности, обрадовался великой  радостью  и  наградил  его  почетной
    одеждой и назначил его на дело, которое могло бы  помочь  ему  поправить
    свое положение; а после того Хасан басрийский поднялся и поцеловал землю
    перед султаном и, пожелав ему вечного величия, попросил позволения  уйти
    вместе со своим дядей, везирем Шамс-ад-дином.
       И султан позволил ему, и он вышел и пришел со своим дядей домой, и им
    подали еду, и они поели того, что уготовил им Аллах, а затем, покончив с
    едой, Хасан басрийский вошел в покой своей жены Ситт-аль-Хусн и  расска-
    зал ей, что с ним произошло в присутствии султана;  и  она  воскликнула:
    "Он непременно сделает тебя своим сотрапезником и  в  изобилии  пожалует
    тебе награды и подарки!
       По милости Аллаха ты блещешь светом своих совершенств,  словно  вели-
    чайшее светило, где бы ты ни был, на суше или на море". - "Я  хочу  ска-
    зать ему хвалебную касыду, чтобы любовь ко мне увеличилась в  его  серд-
    це", - сказал Хасан. И его жена воскликнула: "Ты это решил удачно! Поду-
    май хорошенько и постарайся сказать получше. Я так и вижу, что он  отве-
    тит тебе приязнью".
       И Хасан басрийский удалился в сторонку  и  старательно  вывел  стихи,
    стройные по построению и прекрасные по смыслу. Вот они:
       Высшей славы повелитель мой достиг,
       И стезей великих, славных он грядет.
       Справедливыми все страны сделал он,
       Безопасными и путь закрыл врагам.
       Это набожный и прозорливый лев;
       Царь, ты скажешь, или ангел - он таков.
       Все богатыми уходят от него,
       Описать его в словах бессилен ты.
       В день раздачи он сияет, как заря,
       В день же боя темен он, как ночи мрак.
       Его щедрость охватила шеи нам,
       Над свободными он милостью царит.
       Да продлит Аллах надолго его век
       И от гибельной судьбы да сохранит!
       И, окончив писать эти стихи, он послал их его  величеству  султану  с
    одним из рабов своего дяди, везиря Шамсад-дина; и царь ознакомился с ни-
    ми, и его сердце обрадовалось им, и он прочел их тем, кто был перед ним,
    и они восхвалили Хасана великой похвалой. А потом султан призвал  его  в
    свою приемную и, когда он явился, сказал ему: "С сегодняшнего дня ты мой
    сотрапезник, и я назначаю тебе ежемесячно тысячу дирхемов,  кроме  того,
    что я определил тебе раньше".
       И Хасан басрийский поднялся и трижды поцеловал перед султаном землю и
    пожелал ему вечной славы и долгой жизни. И после этого сан  Хасана  бас-
    рийского возвысился, и слух о нем полетел по странам, и он  пребывал  со
    своим дядей и семьей в прекраснейшем состоянии и приятнейшей жизни, пока
    не застигла его смерть".
       Услышав из уст Джафара эту историю, Харун ар-Рашид удивился и сказал:
    "Должно записать эти происшествия золотыми чернилами!"
       Затем он отпустил раба и приказал назначить  юноше  на  каждый  месяц
    столько, чтобы его жизнь была хороша, и подарил ему от себя наложницу, и
    юноша стал одним из его сотрапезников.
       Но это нисколько не удивительнее сказки о  портном,  горбуне,  еврее,
    надсмотрщике и христианине, и того, что с ними случилось".
       "А как это было?" - спросил царь.
    



Яндекс.Метрика